Кто главнее: повелители мух или гении

Сталинская конституция, брежневская или написана под Ельцина… Все во мне противится утилитарного подхода. Но, видимо, он есть единственно верный оценочный критерий.

Алексей Меринов. Свежие картинки в нашем instagram

Ога утилитарности

Английская художница Дженни Савиль говорит: «Сила живописи в том, что она бесполезна». Вероятно, имеется в виду: украшено рисунком полотно не способно ни на что повлиять. Хотя это не совсем так, мы знаем: изображение Богоматери с Младенцем принято поклоняться (молитва сама по себе превращает человека и окружающую реальность), а открытие второго фронта Второй мировой предшествовала (и способствовала?) привезена на переговоры Сталина с лидерами антигитлеровской коалиции выставка картин советских живописцев, изобразивших милитаристские ужасы.

Речь не о глобальном или узкопрактическом подходе к искусству, не о том, что без картин можно обойтись (и сколько жители планеты благополучно обходятся), а об утилитаризме как извлечения удовольствия через созерцание гармонично построенной композиции, цветовой гаммы, казалось бы, не ассоциируется непосредственно с нашей жизнью изображения, скрытого подтекста, удивительным образом улавливает наше семейное отношение к нему.

Владимир Набоков выступал горячим противником обременения литературы какими воспитательными и идеологическими функциями, примером собственного творчества доказывал: единственная задача словесности (кисти и резца) — завоевать, завербовать, привлечь, поразить поклонника эстетическим уловкой, интеллектуальным гурманством. Однако, разве не политизированной агитацией пронизан его «Дар», развенчивает Н.Г.Чернышевского? То есть опять: расчетливый утилитаризм (не меркантилизм!) движет помыслами и подспудно диктует свою волю и авторам, и воспринимателям.

К формулы Дженни Савиль, которой открыл эти заметки, присовокуплю: живопись бесполезна, как сны. В них материальную выгоду? Но без сна (и фантасмагорических видений наяву, скажем, Сальвадора дали) жизнь неполноценна. А то и обречена на болезни и быстрое истаивание. Сон–живопись–литература — загадочное горючее, без которого бытие хиреет.

Утилитарная демократия?

Справедливый вопрос: утилитарная демократия — в широком нынешнем, а не древне-греческом понимании термина; оправдан, например (мелкий пример, абстрагирующийся от эмоций), снос Киноцентра на Пресне, фасад которого с нанесенным на него ромбовидным, отчасти клоунским узором уже доставлял радость? Уничтожение этой не то чтобы архитектурной жемчужины, не то чтобы памятника культуры (хотя в определенном смысле так и было) стало свидетельством бесправия и бессилия тех, кто хотел отстоять, сохранить, сохранить дорогие сердцу флюиды и кирпичики. Восторжествовал, вос-преобладал мотив, опять-таки утилитарный: участок (и площадка, где крутят сновиденческие фильмы-миражи) центровой, денежноизвлекательный, прибыльприносящий, а когда так — надо интенсифицировать дивиденды. Не за счет же попкорна, авторского кино или блокбастеров это делать! Перед столь весомым аргументом отступает бесполезно любования ромбиками.

Справедливая предпосылка для уничтожения?

В глубине души знаем: не очень. И даже совсем не… Но мы подготовлены к такому повороту, причем подготовлены литературно, театрально, чуть ли не с пеленок: вишневый сад подлежит вырубке (а Лосиный Остров вытаптыванию; жаль в придачу и Химкинский лес), а коттеджи будут построены, трассы проложены, киты и касатки убиты или заперты в водной тюрьме для продажи в океанариумы. Особая утонченность, если половые члены пускают фонтаны гигантов украсят салоны элитных яхт (конкретно миллионера Онассиса, сделал свои миллионы, развеяны впоследствии потомками, — читай Теодора Драйзера, — в том числе на истребление взрослых китов и китят; еще одна пикантность — этими уничтожительными китобойными руководил экспедициями нанятый Онассисом бывший гитлеровский пускатель человеческой крови). Если (временно) запрещено убивать людей, сгодятся животные.

Монетизирующие любой шанс

Разгадка тоталитаризма и утилитаризма — в противопоставлении и сопоставлении любуются фасадами и не любуются ничем, что читают и не читают, умеют извлечь урок из прочитанного и не умеют извлекать уроки. Одни понимают, кожей чувствуют уникальность каждого дерева, каждого заката и рассвета, каждого дорогого душе воспоминания — исторического здания, что имеет кроме коммерческой или, скажем так, градообразующей ценности еще и духовную; другие — бездумно и оголтело монетизируется любой шанс и миг, взвешивают на весах выгоды любой повод. Выбор делается не в пользу вечного, а в угоду сиюминутному. Вот и остаемся голыми на сквозняке эпох.

Очарование зла

Детям (и взрослым, которые умеют скрывать свои тайные наклонности) нравятся отрицательные персонажи: они ярче, эффектнее, колоритнее гладких, причесанных положительных и представляют собой воплощенное торжество скрытых мечтаний о запретных плодах, которые хочется сорвать и надкусить.

О непростых взаимоотношениях усатого вождя народов и автора романа «Мастер и Маргарита» выданы мегатонны исследований. Меня занимает неожиданный ракурс этой темы: если бы людям, всему населению планеты предоставили выбрать жизненный путь — Сталина или Булгакова, — чей пример они бы отдали предпочтение, какую биографию с большей охотой к себе и на себя примерили? Подозреваю, 99% захотели бы неоспоримой власти, понукания миллионами рабов, громких превозношений. Валтасаровых пиров. И плевать на миллионы жертв. А как без них? Посмертное незабвение и совсем несопоставимо: жалкое положение писателишки, просителя, выклянчивающего, молящего вождя о снисхождении, — и положение всемогущего тирана. Бесконтрольная вседозволенность круче, чем мучительный поиск эстетического и социального совершенства.

Повелители мух

Маленький человек и мелкий человек — языковые и смысловые синонимы или идентичные понятия? Акакий Акакиевич — маленький или мелкий? Чичиков — мелкий? Или он мелкий бес? Коробочка — мелкая? Или с двойным дном? Хлестаков — мелкий? Будет побольше городничего?

Мелкие и маленькие никому не интересны? С их записками сумасшедшего и шинелишками? Еще как захватывают такие рассказы!

Большой — тот, кто правит, управляет миром? Сталин, Гитлер? То есть непременно злодей? Промежуточного, мелко-крупного, усредненного калибра нет? Мог жалкий Акакий Акакиевич стать Сталиным? Гитлером? А Раскольников — Наполеоном?

Образ Наполеона почему не удался Льву Толстому? Граф-литератор недотянул до умственного масштаба завоевателя Европы? Почему Платон Каратаев занимал создателя романа-эпопеи больше?

Сталину и его сторонникам не давали покоя мелкие (по сравнению с амбициями коронованных кремлевских паханов), непонятно почему посвятили себя гении. Маниакально надо было растоптать и растереть в порошок Булгакова, Платонова, Ахматову, Зощенко, надо было уничтожить Цветаеву и Мандельштама… И еще сколько! Повелители мух улавливали значимость настоящих властителей дум и создателей неполитических миражей и боролись с ними доступными их пониманию методами.

Приспособленец

Даже классический приспособленец к режиму Валентин Катаев, на все лады воспевавший революционную романтику и сталинские невероятные свершения, вынашивал в душе крамолу и разразился-таки (под конец своей долгой жизни) разоблачительным большевистский террор романом «Уже написан Вертер». Ворвавшись в режима, в котором угождал, все мыслимые блага, под занавес судьбы разговорился. Наотмашь сказал о вождях: «Будьте вы все прокляты!». Это ли не приговор будь грубой попирающей силе — на века?

О чем свидетельствует пример такой долгой и все же отринутой мимикрии? О том, что старость безбоязненна? О том, что молодые годы надо посвящать удовольствиям, несмотря на совесть? Или о том, что надо соблюдать совет булгаковского Мастера — ни о чем не просить злодеев? Именно Мастер приказал эту сакральность, сам Михаил Булгаков еще как (вынужденно) просил, угождал и, вероятно, невероятно страдал через это. Поэтому и наделил идеального, не замаранного компромиссами персонажа своей болью и состоялась жизненной твердостью (а литературной свободы ему еще как доставало)!

Мне скучно, бес…

«Художник не может не быть в оппозиции к власти». Расхожее утверждение. Но Достоевский и Гоголь — не были оппозиционерами. Иван Гончаров и вовсе служил цензором, а Салтыков-Щедрин — градоначальником. В оппозиции к действительности — их тексты, их неприятие того, что творится вокруг (и частью чего они, к своему ужасу или к своей вящей радости, есть). Темные и светлые стороны присутствуют в каждом, это с огромной достоверностью отразил в «Черном человеке» Есенин. С аналогичной когорты мрачной и страшная галерея помещиков во главе с Чичиковым, жители города Глупова, Свидригайловы и бесы Верховенские — но не стали Верховенскими ни Гоголь, ни Щедрин, ни Достоевский. Следовательно, речь идет о безошибочном внутреннем векторе раздираемой противоречиями и конфликтами личности. Она бунтует против собственного несовершенства.

Вам также может понравиться