Отношения между богатыми и бедными радикально изменились

Сто двадцать лет назад в Нью-Йорке вышла одна из самых известных экономических работ рубежа XIX и XX веков — «Теория праздного класса» Торнстейна Веблена. В ней автор показал историю формирования высших слоев современного общества и попытался обосновать (в целом довольно успешно) их хозяйственную ненадобностью. Идеи автора, большая часть жизни которого пришлась на т. зв. позолоченный век максимального демонстративного потребления американской элиты и предельно высоких уровней имущественного неравенства, получили широкое распространение. Веблен не дожил до того, как обличаемый им тренд изменился более чем на полвека, на движение в сторону большего имущественного равенства: он ушел из жизни буквально за пару месяцев до биржевого кризиса, который дал старт Великой депрессии, оставшись в истории обличителем безделья, отождествленной с роскошью.

Алексей Меринов. Свежие картинки в нашем instagram

Между тем за следующее столетие мировая экономика радикально изменилась. Веблен описывал историю добывающих и индустриальных обществ — и совершенно правильно оценивал их особенности: сегодня именно в периферийных странах Экваториальной Африки в нефтяных эмиратов Персидского залива, от Латинской Америки к России демонстративное потребление высших слоев общества более всего напоминает картину Европы XIX века и Америки начала ХХ века. Однако сейчас я не собираюсь никого разоблачать — речь пойдет совсем о другом.

За прошедшие годы композиция богатства стала совсем другой. В составе 30 компаний, входящих в индекс Dow Jones, сегодня нет ни одной из тех, что были представлены в нем сто лет назад. 8 из 10 самых дорогих корпораций в мире — высокотехнологичные компании, созданные не столько трудно, сколько находчивостью и знаниями их учредителей. Из 20 богатейших людей Америки только 3 в некоторой степени воспользовались предпринимательскими успехами родителей, тогда как 17 заработали свои состояния с нуля. И по мере того, как экономика меняется, возрождается старый феномен неравенства и бедности — однако сейчас он приобретает гораздо более тревожные формы, чем в той, «прошлой» жизни.

В мире индустриального капитализма бедность была достаточно функциональной. Бедняки были нужны для того, чтобы предприниматели могли нанимать их на фабрики и производить товары. По мере того как экономика росла, благосостояние бывших бедняков должно было повышаться, поскольку иначе бы возник кризис спроса. Так появились знаменитый средний класс и общество благосостояния 1960-х годов. Однако технический прогресс ломает прежний порядок. Сначала постиндустриальная революция резко сократила число промышленных рабочих. Затем спрос на высококвалифицированную рабочую силу привел к стремительному росту доходов образованного населения и снижение реальных зарплат тех, у кого за плечами только обычная школа. Все это казалось допустимым до тех пор, пока сфера услуг готова была поглощать практически бесконечное количество рабочих рук. Потом перемены пришли и сюда: занятость стала явно избыточной (в США на это ответили созданием миллионов бессмысленных рабочих мест — так, во многих штатах нельзя самостоятельно заправить машину без помощи «специально обученного человека; в Европе установилась хронически высокий уровень безработицы). Ко всему этому добавилась миграция: под ее воздействием конкуренция на рынке труда обострилась еще больше. Неравенство вернулась к уровням конца XIX века, и его удержание в приемлемых рамках стало заботой правительств.

В 1910 году бюджет США составил 2,2% ВВП, Великобритании — 8,2%, Франции — около 10,5%. По итогам 2019 года эти показатели достигли 20,8%, 39,3% и 55,6%. При этом большая часть расходов (48,4%, 50,5% и 57,4% соответственно) направляется на финансирование социальных программ. Только за последние двадцать лет рост ассигнований на эти цели в развитых странах превысил 50%, но проблема бедности не так чтобы решается, а призывы к перераспределению богатства становятся все более активными: то Бы. Сандерс потребует, чтобы в Америке не было миллиардеров, то в Германии начнут воздвигать памятники Ленину.

Что стоит особо отметить в данном случае — это заметное снижение уровня этого престижного потребления высшего класса, о котором писал Веблен. В. Баффет, состояние которого оценивается в $70,5 млрд, живет в провинциальном Омахе в доме площадью 600 кв. метров, который он купил за $31,5 тыс. в 1958 году. Бы. Гейтс на этом фоне роскошествует в своем 6000-метровом особняке под Сиэтле, но главной статьей расходов является не яхты и самолеты, а взносы в Фонд Мелинды и Билла Гейтсов, что борется с малярией и другими инфекционными заболеваниями (общая сумма личных пожертвований у него составила $39 миллиардов). Более 92% американцев, которые входят в 1% граждан с самыми высокими доходами, работают, а не живут на процент с капитала или доходы от недвижимости (средний возраст прекращения трудовой деятельности в этой группе составляет… 74 года). Иначе говоря, праздность и роскошь во все меньшей степени выглядят привилегией богатых классов, которые тратят на текущее потребление меньше 1% своих доходов — и это, повторю еще раз, относится к большинству развитых стран.

Происходит резко меняет социальную повестку дня. Если раньше традиционные левые боролись за интересы людей труда, которых эксплуатировали буржуа, то теперь акцент сильно сместился в сторону каких бедных и несчастных — в том числе и тех, кто никогда не стремился работать. Сейчас все больше говорят не о справедливой оплате за труд, а о проблемах безусловного основного дохода. При этом я заметил, что общество в целом готово к этому новому делению: в США по итогам 2018 года 44% взрослого населения не платили никаких федеральных налогов, в то время как разного рода помощи выступали значимым источником дохода более чем 21% совершеннолетних граждан. Иначе говоря, в начале XXI века прежние представления переворачиваются с ног на голову: праздный класс, которого раньше все искали в элитах, перемещается вниз. Он теперь не шикует, скорее, бедствует — но от этого не становится менее произвольным.

Проблема усугубляется еще двумя обстоятельствами. С одной стороны, появление значительной части общества, деятельность которой другому обществу пока не очень нужна (а в перспективе окажется не нужна вообще), порождает колоссальное социальное отчуждение. Массовые протесты низших классов подчеркивают простую истину: лояльность этих людей невозможно купить за деньги. Им нужна востребованность, которую сложно обеспечить в современных условиях. Общество перестает быть сугубо экономическим, и просто откупиться от бедных у богатых не получится. С другой стороны, в течение предыдущей истории «праздный» класс генерировал определенные смыслы и ценности, в том числе и те, которые впоследствии приводили к гуманизации и развития общества, в то время как новый разрешительный класс таких ценностей не создает. В результате общество вынуждено (в связи с устоявшимися представлениями о равенстве и право на политическое участие) все более активно учитывать требования нового праздного класса, какими бы абсурдными они порой не были, — и итогом этого движения может быть только постепенная деградация.

У меня нет никакого рецепта выхода из ситуации, однако достаточно очевидными выглядят несколько обстоятельств. В XIX веке общество развивалось таким образом, который давал огромную власть «высшем» праздному классу, что грозило социальным взрывом: в итоге этот тренд был переломлен социал-демократией ХХ века. В XXI веке общество качнулось в противоположную сторону, позволяя управлять собой «низшего» праздному классу, — и пока что совершенно непонятно, кто, когда и как остановит этот крен. В XIX веке «высший» праздный класс действительно объединял людей, без которых общество могло бы обойтись (что и попытались реализовать большевики), но они составляли незначительное меньшинство населения; в XXI веке «ниже» праздный класс в десятки раз более многочисленный, и даже мысль об избавлении от него невозможна. Его требования вполне понятны и обоснованы с точки зрения гуманизма, но весь вопрос заключается в том, в какой мере они справедливы (иначе говоря, в новых условиях сами идеи равенства и справедливости, считались почти синонимичными со времен Христа, начинают «расходиться» все дальше и дальше друг от друга). Все это свидетельствует о том, что человечество стоит перед одним из самых сложных вызовов в своей истории — наверное более сложным, чем тот, с которым она столкнулась на рубеже XIX–XX веков.

Двадцать лет назад я описал эти противоречия в своей книге «Расколотая цивилизация», и поэтому сегодняшние мои рассуждения сугубо вторичные. Но, как бы кому не хотелось верить в скорое преодоление возникающих проблем, очень много говорит о том, что мы находимся в самом начале болезненного процесса осмысления новой социальной реальности…

Вам также может понравиться