Писатель Ольга Славникова: “Люди не верят властям”

Коронавирусное бремя для большинства трудно не столько физически, сколько эмоционально. Писательница Ольга Славникова не исключение. Обладательница «Русского Букера» за роман «2017» и премии «Ясная Поляна» за книгу «Прыжок в длину» рассказала, почему человек стремится фейки, стоит ожидать социальных потрясений из-за пандемии, и какой будет литература в поствирусной реальности.

фото: ru.wikipedia.org

Автор: Dmitry Rozhkov.

– Сегодня много пишут о том, что карантин помог им наконец заняться делами, которые они долго откладывали. А как вы проводите время в самоизоляции?

– На самоизоляции в сутках по-прежнему двадцать четыре часа. Я преподаю писательское мастерство, и работы много. Настоятельно требует внимания собственная проза. Меня находится время на домашний спорт: в квартире есть компактный тренажер, и он мой лучший друг. За все полтора месяца в четырех стенах не посмотрела ни одного сериала. Стараюсь раз в шестой полностью прочитать джойсовского «Улисса». Кажется, снова завязла.

– Насколько, на ваш взгляд, карантин отдалит людей друг от друга (или, наоборот, сблизит)?

– Онлайн-общение – это, конечно, суррогат. Замечаю, что с парой знакомых иссякли темы. С другими же, более близкими, по-прежнему есть что обсудить. Видимо, для каждых конкретных отношениях есть «точка невозврата», когда между людьми повисает пустота. Надеюсь, карантин не продлится столько, чтобы этих «точек» стало много. Так, мы отдаляемся друг от друга, и дай нам Бог сил, чтобы после снятия ограничений начать заново.

– К вашим романам можно применить гоголевскую формулу: «Все обман, все мечта, все не то, чем кажется». Несчастный мальчик из «Прыжка в длину» становится «негодяйчиком», возлюбленная героя романа «2017» – холодной Хозяйкой Горы, а в «Бессмертном» ветерана войны убеждают, что на дворе 1970-е. Насколько иллюзия и обман вплетены в нашу действительность?

– Мы сегодня по самые ноздри в иллюзии. Большая часть информации, которой мы оперируем, приходит не из непосредственного опыта, а из «источников»: соцсети, ТВ и так далее. Формируется виртуальность.

Собственно, это уже давно так: пропаганда стала непревзойденная с появлением СМИ. Но если раньше у пользователя был запрос на правду, то теперь преобладает запрос на комфортность иллюзорной среды обитания. Мужчина стал падкий на фейки, потому что фейк щекочет нервы, а это тоже, как не парадоксально, комфорт: утоление эмоционального голода.

Беда в том, что виртуальность, создаваемая пропагандой и фейками (они тоже в основном пропаганда), – эта виртуальность крайне примитивная. Она упрощает человека. Иллюзии литературы, миры, создаваемые воображением писателя, наоборот, сложны и многомерны. Вот эти виртуальности, к сожалению, востребованы все меньше. Хотя, казалось бы, серьезная литература, как ничто, способствует созданию «лучшей версии себя». Но нет, навык почти потерян.

– В «2017» возникает картина противостояния ряженых красных и белых, перерастает в реальные беспорядки. В какой степени, по вашему мнению, нынешний кризис в России может вызвать новые социальные потрясения?

– Ситуация крайне взрывоопасная. Массовое неверие в COVID показало, что люди не верят власти. Если разместить баннеры «2+2=4», то разъяренные граждане четверку вычеркнут и заменят на «пять» или «двенадцать». А как верить, если люди брошены на произвол судьбы?

У меня уже двое учеников остались без работы и зарплаты. Кому до них дело? Речь уже не о демократических правах, а про элементарное право на жизнь, физическую жизнь. Очень даже просто может начаться хаос. И не станет лучше, станет хуже, в том числе самим протестующим.

– В ваших книгах герои часто переодевают тяжелые жизненные обстоятельства. Сегодня много людей переживают непростые времена. Как найти смысл и опору?

– Известна формула: нуждаешься в помощи – стань сам «помогает инстанцией». В этом есть большой смысл: ты сам и есть тот, кого тебе не хватает. Однако легче сказать, чем сделать.

Помню, в 1988-м, в декабре, мы семьей сидели на даче, катались на лыжах. И тут по телевизору объявили о землетрясении в Спитаке. Мы побросали все, уехали в город, чтобы перевести деньги на счет помощи пострадавшим. И выстояли очередь таких, как мы, потрясенных людей.

Сегодня при всяком сборе средств возникает мысль, что деньги украдут, адресатам достанутся крохи. Проблема в тотальном недоверии, особенно к чиновникам. Ну, и мошенников хватает. Выход – создавать малые горизонтальные связи, дружеские «кассы взаимопомощи». Собирать людей, которых знаешь и которым веришь. В таких закрытых комьюнити можно получить не только перевод на карту, но и волонтерскую помощь психолога, например. В такие сообщества можно и нужно вкладываться. Помогать своим.

– Язык прозы очень метафоричен и полон образов. А какую метафору можно применить к сегодняшнему дню?

– Мы все, никуда не двигаясь, словно оказались на другой планете с агрессивной внешней средой. Теперь мы имеем дело с невидимым, и поэтому видимое стало немного нереальным. Будто и не Москва вокруг, а макет Москвы в натуральную величину.

– Как, на ваш взгляд, изменится литература после пандемии?

– Пандемия создала множество сюжетов. Драматургия реальности оказалась богаче, чем фантазия у авторов «доковидных» антиутопий. И у многих писателей появится соблазн налепить горячих пирожков. В надежде на спрос, разумеется. Только вот спроса не будет.

Помню, как удивляли меня послевоенные фильмы, вроде «Кубанских казаков». Как можно было, после всего пережитого, вестись на сладкие фальшивые картинки? Но настрадавшимся людям нужна была именно сказка. И в точку попадут те, кто напишет легкие терапевтические книги: о любви, о котики, про голубые вертолеты.

Понятно, литературу как вид искусства это не продвинет, но заглушит. Настоящая литература работает с трагедией. Нынешние трагедии никуда не денутся, книги о них будут созревать и выйдут в свое время, через несколько лет. Нужно расстояния, чтобы осознать масштаб всего, что произошло с нами. И художественная память ярче непосредственных впечатлений, что показал Марсель Пруст.

Прежде романов, предвижу расцвет драматургии. По сути, квартира, в которой изолированная семья, и есть сцена. Возможно, появится интересный автофикшн. В русской литературе традиционно писателями становились врачи: Чехов, Булгаков, сегодня есть Стесин. Медикам, что работают сейчас в красных зонах, будет что сказать.

– Как вы считаете, что предстоит переосмыслить людям в поствирусное время?

– Во-первых, потребление. У меня руки не дошли до шкафов, но две мои приятельницы принялись разбирать и ужаснулись от того, что там обнаружили. Гирлянды несрезанных этикеток. Слои забытого. Слежавшиеся мечты. И моль! И все – за собственные деньги.

Расхламление горько отрезвляет. Нам, действительно, не нужно столько вещей. А главное – мы не должны быть такими управляемыми. Думаю, после пандемии развеются последние туманы постсоветской наивности. Мы, инфантильные, хотели яркого, хотели блеска. Теперь станем скуповатыми и скучными европейцами.

Во-вторых, путешествия. Так, мы сейчас тоскуем по временам, когда можно было запросто полететь во Францию, Италию, да хоть в Австралию. Так называемая экономика впечатлений. Но так ли это?

По моим наблюдениям, путешественнику стоило оказаться в историческом или просто красивом месте, как он немедленно принимался снимать, снимать, снимать. Отгораживался айфоном, отталкивал впечатление, шел от непосредственного контакта с красотой. Так, может быть, теперь, лишенные возможности передвигаться, мы начнем ценить и впитывать непосредственное, том, что рядом с нами?

В-третьих, дистанционное школьное образование заставит пересмотреть роль взрослых в семье. Каждому придется стать немного педагогом. Да, ужас, плюс ко всем нагрузкам. Но это единственный путь к тому, чтобы наши дети и внуки выросли образованными людьми. Не просто сделать с ребенком школьные задания, а дать домашний факультатив. Читать с ним хорошие книги. Это убережет наших детей от обмана, а нас самих от Альцгеймера.

Вам также может понравиться