Рассказ о никого не любившем

Если бы окружающие смогли заглянуть ему в душу и увидеть, какая ненависть там клокочет, они вздрогнули. Но им представала снаружи расточаемая доброжелательность. Его трясло от злости, а он улыбался.

Алексей Меринов. Свежие картинки в нашем instagram

Привык за долгие годы филигранно владеть собой. Ни разу не позволил эмоциям выплеснуться, а черным чувствам вырваться наружу. Иногда сам ужасался: возможно — никого не любить, всех презирать, желать всем плохого? «Что я за нелюдь!» Но спокойно, отрешенно взвесив аргументы, приходил к выводу: мотивация правильная, выверенная, причина — не собственные язвительность и эгоизм, а люди, их характеры и беспросветная тупость.

В детстве мать и отец слишком часто его наказывали — за что? Они были ограниченные, упертые мещане, пошлые обыватели. Он, уже в раннем возрасте, преобладал их быстрой сообразительностью.

Учился не очень. Но и школьных учителей (а потом институтских преподавателей) сканировал насквозь — с их жалкими запросами, крошечными зарплатами, не сложившимися личными отношениями, неудовлетворенными амбициями.

В конторах, где приходилось служить, вынужденно подчинялся долдонам-начальникам и вынюхивавшим крамолу кадровикам. В меркантильные интриги не встревал. Не конфликтовал. Мало-помалу приобретал опыт претерпеваться, приспосабливаться, уживаться, ладить. Мог восстать, возбухнуть, разораться (возникало поводов предостаточно), указать каждому соответствующее место… «Всяк сверчок знай свой шесток». Но пословица адресовал в первую очередь себе. Бунт и взбрык лишь напортят, нарушат достигнут паритет и позитива не принесут: коллеги (так называемые) дождутся случае адекватно уконтрапупить. Урыть. Фрагментарное торжество над ничтожествами — слабое утешение. Набросятся, сведут счеты, растерзают, сожрут с потрохами. Или будут тихо подло мстить, мучить, грызть. Нет, если уж выживать, то выживать полноценно. А не в склочных перипетии.

Для чего? Этим вопросом он мучился. Для чего тянуть, продолжать волокиту притворства, подхалимаж, пресмыкательство, самоунижение? И в результате — самоутраты? И отодвигал определенный ответ из-за неясности перспективы.

Женился — неудачно. Сначала казалось: избранница его понимает и сочувствует. Она в ту весну, когда начали взасос хороводиться, выглядела привлекательно, он тешился иллюзией: повезло, встретил такую же, как он, болезненно впечатлительного, недооцененную, хрупкую. Реальность оказалась грубее. Тростиночка обабилась, практицизм в ней (вероятно, тщательно замаскированный в целях замужества) взял верх, пилила его ради удовольствия пилить и зудеть (мелкая сварливая душа!), семейное неблагополучие становилось очевидным.

Все неискренние. Эту привходящесть он обнаружил уже сначала своих размышлительных бдений. Произносят одно, подразумевают другое. Говорят не то, что говорят. Артикулируют: «Рад видеть», а подразумевают: «Чтоб ты сдох!» Вот и мужа обманула, обернулась хамелеоншей. Надо было проявить осторожность, раскусить хитрованку, а он повелся, значит, некого винить, кроме себя. Нет пользы вывозить ей о нечистоплотности, бесхозяйственность, лень. Никто не властен поменять генетически вылепленную натуру. А способен лишь пунктирно мимикрировать, создавать впечатление — с целью придумать мизер. Настолько жалкий, что и хлопотать о нем всерьез позорно… Констатация не удручила. Был готов к метаморфозе. Окончательно замкнулся в беспросветном мире. К беспросветности давно тяготел.

О себе понимал: с возвышенно настроенного романтика превратился в приземленного выжигая, выгрызавшего крошки и подачки.

«Ради чего продолжать тянуть лямку? Ради кого? — продолжал мучить себя бессонными ночами. — Ради дуры-жены? Или подрастающей дочери?»

Дочь некрасивая слабенькая глиста — разочаровывала отчаянно.

Собственные «двойки» и «тройки» в школе не воспринимались оскорбительными, утешало: не в кого быть светочем, предки — образец усредненности, а то и дебилизма. Вот и не состоялся, не взорлил. На дочь возлагал надежды. Наивно считал: предпосылки и потенция имеющиеся. Постепенно догнало и открылось: глупыхе не дано ни семьи, ни двух пядей во лбу, ее шансы меньше, чем у него когдатошнего. Полая (пока не забеременела) кукла! Лупоглазая пустышка! А забеременеет — будет матрешка!

Втемяшивал своего упорно сопротивлявшееся сознание: обязан сделать так, чтобы беспомощная нюня прошагала расстилающегося пустыне равнодушия и жестокости с минимальными травмами и потерями, обеспечить образованием, спроворить хоть какого-то жениха и приискать должность (достойно оплачиваемую), потому что в ответе за впопыхах, глупо произведенное неприспособленное чадо.

Но что он мог — если едва удерживался на говенном окладе в говенной затхлой конторе? С кем мог познакомить, свести теху — кроме задрипанных клерков, которым нужна не женщина и ее порядочность, а (как минимум) покровительство незаурядного тестя?

Бесило царит засилье псевдокумиров, псевдоавторитетов, псевдоправоискателей. Безголосые кривляки самопровозглашались солистами, уродливые мегеры и чопорные вертихвостки корежили из себя звезд подиума и трясли сомнительными силиконовыми приманками, предназначенные политиками ублюдочные дутые болтуны беззастенчиво тянули на себя одеяло популярности, лощеные олигархи, чьи банковские счета пополнялись по блату из госказны, расточать байки о том, как разбогатели… Буйно бурлящее, захлестывающее планету безумие вызывало бессильную ярость, нагнетало непобедимую усталость. Не покидало ощущение: живет по соседству с сумасшедшим домом. Не внутри, не в эпицентре больницы, где не лечат, а провоцируют болезнь, а — на отшибе. Он оберегал свое окраинное положение.

Включишь телевизор — и ощеривался на участников бесконечных бессмысленных толковищ. Телесериалы доводили до тошноты.

Отправлялся в поликлинику и заранее ненавидел неквалифицированных врачей.

В театре и кинозале выходил язвительностью: бездари, удобно угнездившиеся в толстых складках неповоротливого чиновничьего, пробавлявшегося откатами аппарата, молотили монстрообразную халтуру, сосали из бюджета народные миллионы.

Зряшные коммунальные работники и уличные ремонтные аферы недостойны были даже сардонической улыбки.

Жена — воплощала идиосинкразию.

Дочь — обвал, крах мечтаний.

Коллектив, где трудился, награжден дипломом за успехи, а он ернически улыбался: если первую букву торжественного слова «грамота» заменить растворятся настоящая картина творится: «срамота»!

Застольные панегирические рассуждения приятелей о самих себе, в которых самовлюбленцы перечисляли собственные заслуги, претили несообразностью. Хвастливые люди не понимали, насколько смешные…

Ехал в транспорте и испепелял пассажиров: удручающе отличить стоеросы сидели и стояли, уставившись в экраны мобильников или газеты, пробавлялись пожухшей информацией и прогорклыми кнопочными забавами. На остановках вагоны и салоны справляли нужду, как кишки от каловой массы, чтобы тут же снова ею наполниться.

Некуда было деться с запущенного раз и навсегда (как заводная механическая игрушка) коловращения. По привычке он петлял, вилял, обползал угрожают разоблачением его тайной мизантропии препятствия. Душевный вакуум зиял-сверкал дырками незадавшейся судьбы. Но разве она обещала, обещала успех? Нет, не прятала судьба — стандартного никчемушника, статиста невзрачного калибра.

Жена не успела узнать его жестокости. Он бы не стал за ней ухаживать, останься она прикованная параличом к постели.

Дочь звонила и хныкала: «Я всеми брошена!» Он осаживал: «У каждого своя планида. Следует нести крест безропотно».

Не на зло кому-то (а только себе зло) длил волокиту повседневности — она лучше лежания на спине с постной обострилась рожей в готовом отправиться в огнедышащую печь ящике. Не обольщался: его уход не вызовет чьего-то горя (а лишь вынуждены раздражающие хлопоты захоронения), не произведет ажиотаж в связи с вакансией, открывшейся (по отбытии бывшей занимала скромный пост сошки).

Внутри остывающего тела дотлевали головешки чувств. Выжигавшее пламя улеглось, костер ярости съежился. Обездоленность резанула с особой остротой после казенной панихиды. Штиль прижизненной маяты превратился в послесмертный штиль. Ад разверзся — уже снаружи — кипящей в котле лавой вулкана.

В подземелье было много таких, как он, охваченных всепожирающим пожаром поленьев. Косматые кочегары подбрасывали новые дрова, а Любил Всех Огнеборец — в белых одеждах — ходил между стонущих, вопящих или стоически стискивающих зубы и увещевал:

— Что с собой сделали? Не потушили первые сполохи! Теперь крайне сложно их унять.

Вам также может понравиться